Разное

Дионисизм и аполлонизм: Аполлонизм и дионисийство. Порядок и экстаз

08.10.2020

Аполлонизм и дионисийство. Порядок и экстаз

Набившей оскомину терминологической парой стала ницшеанская дихотомия «аполлонизм» versus «дионисийство».
Concepture раскрывает заслугу Ницше в создании этих ярких, обладающих огромным семантическим и герменевтическим потенциалом образов, значения и смыслы которых применимы во многих областях.

В работе «Рождение трагедии из духа музыки», написанной Ницше в 1870-1871 годах, он формулирует два основных начала, формирующих дух древнегреческой и, соотвественно, всей европейской культуры. Эти начала названы по именам двух богов – аполлоническое и дионисийское.

Дихотомией, которая характеризует эти начала, является «искусственное» (аполлоническое) и «естественное» (дионисийское). Также можно использовать оппозицию «культурное/природное».

Аполлон – воплощение умеренности и пропорциональности, светоносный бог-покровитель искусств. Наиболее полно аполлоническое начало находит выражение в поэзии как ритмизации (структурации) бытия. Очень важно понимать этот концепт в контексте философских воззрений Ницше.

Он считал, что древние греки нашли в искусстве противоядие от бессмысленности реальности и порождаемого осознанием этого безнадёжного пессимизма. По Ницше, древнегреческое искусство – это иллюзия, сущность которой состоит в утверждении некой второй высшей реальности, скрывающейся за видимым миром и придающей ему смысл. Аполлон – бог прекрасной иллюзорности, оправдывающей действительность. 

Поскольку Ницше не верил в существование трансцендентной реальности, он признавал существование только единственного доступного нам мира. И этот мир, в сущности, есть ничто иное как природа с её слепыми порывами и стихийными импульсами.

Отдаться на волю природных стремлений значит подтвердить их власть над человеком и принять во всей беспощадности отсутствие высшего смысла. Поэтому Аполлон как бог иллюзии, утверждающей наличие высшего смысла, есть также бог меры, то есть самоограничения диких природных порывов.

Ему противостоит Дионис – бог вина и возлияний, полная противоположность Аполлона, воплощение буйства и неукротимости природных энергий. Дионис – бог экстатического мгновения, бог бытия «здесь-и-сейчас», поэтому его стихия – это музыка, самое свободное, а потому и высшее из искусств.

Дионис не признает никаких высших реальностей, но упивается наличной действительностью. Он не знает никакой меры, ему неведомы границы и пределы. Дионис неопределен и непредсказуем как природа. И как природа он весьма жесток и беспощаден. Но именно в этой предельно напряженной позиции, не тешащей себя никакими защитными иллюзиями, Ницше видит истинную красоту и правду.

Дионис – трагическая фигура, идущая до конца в своем бытии, отдающаяся всем страстям и порывам и претерпевающая их во всей полноте. Здесь нет никаких экивоков, запасных выходов или путей отступления. Или так, или никак. Для Ницше Дионис – это герой, лишенный каких бы то ни было моральных ограничений, а Аполлон – ханжа. Девиз аполлонизма: 

«Искусство нужно для того, чтобы не умереть от истины, потому что истина слишком ужасна. Эта истина гласит: жизнь не имеет смысла».

Девиз дионисийства иной:

«Жизнь лишена смысла, но это не повод предаваться тоске. Не надо выдумывать спасительные иллюзии и утешать себя вымыслами о лучшей участи. Лучше предаться блаженству самозабвения и экстатического восторга, раствориться в шуме жизни, отбросив всякие сомнения».

Для Ницше культурное аполлоническое начало означает отчуждение от природы (истинной реальности), убийство своих инстинктов, добровольную кастрацию воли к жизни. В дионисизме же происходит воссоединение человека с человеком и с природой на почве выхождения за пределы индивидуальности в коллективное (безличное) состояние сознания, состояние единения со всем сущим. Ницше пишет: «Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком, сама отчужденная, враждебная и порабощенная природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном – человеком».

Эти противоположные борющиеся между собой тенденции можно выразить и на языке психоанализа. Аполлонизм – это Эрос, а дионисизм – Танатос. Можно вскрыть их и через другой аспект: аполлинизм – это сознание, а дионисизм – бессознательное. Поскольку полноценный человек не может обойтись только одним началом, идеалом личности и культуры в целом является синтез аполлонизма и дионисийства. Как отмечает Лосев: «Дионис не может существовать без Аполлона. Оргийное безумство, являясь плодоносной почвой для всякой образности, порождает из себя аполлоническое оформление. Герой, ставший дионисийским безумцем в условиях аполлонической мерности, есть титан».

Другими словами, культура возникает из природы как её антитезис, но цикл будет завершен только тогда, когда произойдет отрицание отрицания и образуется природно-культурный синтез, сознание гармонизируется с бессознательным, Эрос дополнит Танатос.

Необходимо отметить, что эти концепты Ницше не являются оригинальными понятиями. Похожие идеи выдвигались и раньше под другими именами. Заслуга Ницше (и в этом собственно состоит специфика его поэтического мышления) заключается в создании ярких, обладающих огромным семантическим и герменевтическим потенциалом образов, значения и смыслы которых применимы во многих областях: от искусства до политики.

Аполлоническое и дионисийское начало сегодня

Аполлоническое и дионисийское начало представляют собой две противопоставляемые, но дополняющие друг друга, концепции, которые служат толчком для деятельности человека, направленной на создание каких-либо произведений искусства. Человек в дионисийском состоянии (от гр. Диониса-бог вина) руководствуется порывами, сливается с коллективным бессознательным, лишается индивидуальности и контроля над собой. Аполлоническое состояние человека (от греч. Аполлон-бог света, покровитель искусств) характеризуется обузданием влечений, созерцанием внутренних образов.

Аполлонически-дионийская концепция противоположностей Ф. Ницше

Ф.Ницше считает, что идеальное состояние- это равновесие между аполлоническим и дионисийским началом. Для Фридриха Ницше дионисийский аспект был способом расширения возможностей познания мира. Аполлоническое и дионисийское начало для представлены, как поиск равновесия между рациональной философией Западных культур и мистикой Востока. Ницше проводит сравнение аполлонически-дионисийской концепции с противопоставлением двух состояний: сновидения и опьянения. Аполлоническое начало (или состояние сновидения) по Ницше характеризуется «блеском красоты во внутреннем мире», Аполлон — образ божества, несущий с собой принцип индивидуации, «principium individuationis». Дионисийское начало немецкий философ отождествляет с опьянением, так как данная концепция связана с выходом из-под контроля необузданных влечений и желаний, в дионисизме индивидуальность человека подлежит полному преодолению в пользу коллективных влечений. В трудах Ф. Ницше ярко прослеживается взаимосвязанность аполлонического и дионисийского начал: «Было бы большим выигрышем для эстетической науки, если бы не только путем логического уразумения, но и путем непосредственной интуиции пришли к сознанию, что поступательное движение искусства тесно связано с протвопостовланием аполлонического и дионисииского начал, — подобным же образом как рождение стоит в зависимости от двойственности полов при непрестанной борьбе и лишь периодически наступающем примирении». Кроме того, Ницше говорит о двойственности искусства; «С их двумя божествами искусств, Аполлоном и Дионисом, связано наше знание о той огромной противоположности в происхождении и целях, которую мы встречаем в греческом мире между искусством пластических образов — Аполлоновым — и не пластическим искусством музыки — искусством Диониса, — эти два столь различных стремления действуют рядом одно с другим, чаще всего в открытом раздоре между собою и взаимно побуждая друг друга ко все новым и более мощным порождениям, дабы в них увековечить борьбу вышеназванных противоположностей, только по видимости соединённых общим словом „искусство“, — пока, наконец, чудодейственным метафизическим актом эллинской „воли“ они не явятся связанными в некоторую постоянную пару и в этой двойственности не создадут столь же дионисииского, сколь и аполлонического произведения искусства — аттической трагедии».

Интерпретация аполлонического и дионисийского начала  К.Г. Юнга

К. Г.Юнг в своём труде «Психологические типы» противопоставляет аполлоническое и дионисийское начала, как рациональное и чувственное звено. Юнг, в отличие от Ницше, рассматривает аполлоническое и дионисийское начало не только с эстетической точки зрения, но также и с религиозной. Юнг, считал, что исключительно эстетический подход к данному вопросу исключает личное вовлечение, создающее религиозный подход: «Эстетизм — это новомодные очки, через которые психологические тайны дионисийского культа представляются в таком свете, в каком античный мир, наверное, никогда не видел и не переживал их.»

Юнг считал, что для человека достигшего апполонического состояния поддаться бессознательным влечениям презрено, следовательно, начинается борьба между аполлоническим и дионисийским началом. «Сила влечений, скопившихся в цивилизованном человеке, страшно разрушительна и гораздо опаснее влечений первобытного человека, который постоянно понемногу изживает свои негативные влечения. Соответственно этому, ни одна война исторического прошлого не может сравниться по грандиозной гнусности с войной цивилизованных наций»- писал Юнг.

Аполлоническое и дионисийское начала в современном мире

В наши дни мы тоже сталкиваемся с термином аполлонического и дионисийского начала. К примеру, когда у человека всё идёт по плану: карьера, семья, дом, статус в обществе и вдруг в голове закрадывается мысль, которая ведёт человека к хаосу, удовлетворению внезапных порывов. Последнее время очень большую популярность начало приобретать такое явление, как дауншифтинг (когда человек устаёт от рабоче — офисных будней или просто от привычной деятельности, бросает старую жизнь, руководствуясь порывом и уезжает с билетом в один конец в какой-нибудь райский уголок). Здесь, мы видим яркий пример противостояния аполлонического и дионисийского начал.

Кроме того, проявления дионисийского начала можно отнести другие варианты ухода человека в бессознательное или как это называют в повседневной жизни «способы расслабиться»: курение, алкоголь, наркотики, беспорядочные половые связи.

Литература:
  1. К.Г. Юнг «Психологические типы»
  2. Ф. Ницше «Рождение трагедии из духа музыки»
  3. С. Макеева «Дауншифтинг, или как работать в удовольствие, не зависеть от пробок и заниматься тем, чем хочется»
  4. В.И. Иванов «Дионис и прадионисийство»

Автор: Елизавет Листер
писатель, преподаватель истории

Текст публикуется в авторской редакции

Если вы заметили ошибку или опечатку в тексте, выделите ее курсором и нажмите Ctrl + Enter

Не понравилась статья? Напиши нам, почему, и мы постараемся сделать наши материалы лучше!

АПОЛЛОНИЧЕСКОЕ И ДИОНИСИЙСКОЕ — это… Что такое АПОЛЛОНИЧЕСКОЕ И ДИОНИСИЙСКОЕ?

    АПОЛЛОНИЧЕСКОЕ И ДИОНИСИЙСКОЕ

    (аполлоновское, аполлиническое, аполлонийское, аполлинийское и дионисическое) — главная терминологическая пара в бинарной герменевтической схеме, выдвинутой ф. Ницше в его ранней книге “Рождение трагедии из духа музыки” (Die Geburt der Tragödie aus dem Geiste der Musik, 1871). Художественное творчество и, шире, вообще отношение человека к миру, по Ницше, имеет две основные формы, которые удобно выразить аналогиями сна и опьянения. Оба этих состояния помогают индивидууму преодолеть раздробленность окружающей действительности, но разной ценой: если сон обманывает человека иллюзией красоты, порядка и совершенства (“покрывало Майи”), навязывая ему восприятие мира в формах времени и пространства (“принцип индивидуации” Шопенгауэра), то опьянение заставляет его сбросить оковы индивидуальной обособленности и непосредственно слиться с “первоединым”, которое отождествляется с вечно становящейся и исполненной страдания жизнью. В первом случае человек испытывает блаженство от состоявшегося примирения с фактом индивидуального существования, во втором — от прикосновения к истинной сущности жизни и от самого страдания, вызванного прежде всего осознанием смертности и разрушимости индивидуума.
    Полное выражение обоим художественным принципам нашли древние греки, давшие им названия своих богов соответственно Аполлона и Диониса. В литературе аполлоническое сознание воплощено прежде всего в гомеровском эпосе, в частности, в ярких и светлых образах Олимпийского пантеона. Дионисийское начало, постепенно переходившее из внелитературных форм во вполне канонические, в т. ч. в некоторые виды архаической греческой лирики, окончательно раскрывается в аттической трагедии, где устанавливается идеальный баланс между ним и аполлоническим началом,—чем и объясняется уникальная художественная сила этого жанра классической литературы. Только Сократ гл. о. через свое влияние на Еврипида вновь нарушает сложившееся равновесие в пользу аполлонического с пагубными последствиями как для культуры, так и для человеческого сознания в целом, и только миссия Р. Вагнера в искусстве, а самого Ницше—в нравственной области, призваны исправить положение. Т. о., теория, предложенная Ницше, может быть выражена в виде последовательных понятийных рядов: аполлоническое — сон— “принцип индивидуации” (“покрывало Майи”) — уравновешенность и порядок—эпос—рационализм—Сократ; дионисийское—опьянение—приобщение к первоединству—экстаз и анархия—трагедия—преодоление рационализма—Ницше (“Рождение трагедии”, гл. 1—5).
    Идейные основания бинарной концепции Ницше складываются, очевидно, из двух предпосылок. Во-первых, это принятие шопенгауэровского взгляда на мир как на лишенную Бога и разумной цели непрестанную череду стремлений и страданий, но в то же время нежелание согласиться с выводом Шопенгауэра о том, что существование в таком мире не имеет ценности. Концепция “дионисийских греков” — первая попытка Ницше найти иное решение. Во-вторых, успех созданных ранее дуалистических эстетических теорий, особенно учения Шиллера о “наивной и сентиментальной поэзии” (Über naive und sentimentalische Dichtung, 1795). Уже первые рецензенты “Рождения трагедии”, прежде всего выступивший с резкой критикой У. Виламовиц-Меллендорфф, обратили внимание на искусственность применения терминов “аполлоническое” и “дионисийское” к широкому кругу историкокультурных и духовных феноменов и на редукционистский характер ницшеанской схемы в целом. Современная наука во взгляде на историю греческой религии и на происхождение трагедии соглашается скорее с критиками Ницше. Тем не менее теория Ницше стимулировала более глубокое изучение многих вопросов классической греческой культуры.
    “Рождение трагедии” оказало огромное влияние на последующую, особенно новейшую философскую традицию и на современное литературоведение. К наиболее примечательным примерам философской рецепции концепции “аполлонического и дионисийского” нужно отнести ее осмысление Ю. Хабермасом и П. Слотердейком. Хабермас (“Философский дискурс современности” — Der philosophische Diskurs der Moderne, 1985) обвинил Ницше в “романтической эстетической ностальгии”, из-за которой Ницше отворачивается от современности в пользу позиции, подразумевающей невозможность построения разумных интерсубъективных отношений и, следовательно, бессмысленность разумной политической деятельности. Сам Ницше предвидел возможность подобной критики и отверг ее еще в “Опыте самокритики” (гл. 7), предпосланном “Рождению трагедии” в издании 1886. Слотердейк (“Мыслитель на подмостках”, 1986), напротив, опираясь на Ницше, выстраивает теорию философской интерпретации, понимаемой как драматическое самораскрытие реальности.

    В России учение Ницше об аполлоническом и диониеийском нашло ближайший отклик среди литераторов-символистов, многие из которых были и профессиональными эллинистами, в частности, у В. В. Вересаева (“Аполлон и Дионис. О Ницше”, 1914), Φ. Φ. Зелинского (очерки “Vince, Sol!”, “Трагедия веры”) и, с несколько более критических позиций, у Вяч. Иванова (“Дионис и прадионисийство”, 1921).

    Лит.: Vogel M., Apollinisch und Dionysisch. Geschichte eines genialen Irrtums. Regensburg, 1966; Silk M. S., Stern J. P. Nietzsche on Tragedy. Cambr., 1981; Colder III W. M. The Wilamowitz-Nietzsche Struggle: New Documents and a Reappraisal.— Idem. Studies in the Modem Histoiy of Classical Scholarship. Napoli, 1984, p. 183-225. .

    A. A. Poccuyc

Новая философская энциклопедия: В 4 тт. М.: Мысль.
Под редакцией В. С. Стёпина.
2001.

АПОЛЛОНИЧЕСКОЕ и ДИОНИСИЙСКОЕ — это… Что такое АПОЛЛОНИЧЕСКОЕ и ДИОНИСИЙСКОЕ?

        понятия, обозначающие противоположные по характеру начала бытия и культуры; введены Шеллингом для определения двух сил, концентрирующихся в глубинах сознания человека. Анализ А. и д. принадлежит Ницше: в соч. “Рождение трагедии из духа музыки” (1872) драму Вагнера и античную трагедию он рассматривал как средоточие отд. моментов А. и д. начал. Отражение А. и д. имеет место во всех видах и жанрах искусства, в них явлены два полюса многообразной человеч. культуры.
        Дионис в др.-греч. мифологии — бог вина (сын Семелы и Зевса), отождествлялся с рим. божеством — Вакхом, в честь к-рого совершались оргии — вакханалии. Нем. классика 19 в. считала Аполлона “самым греческим” из всех греч. богов,в нем видели средоточие света и умеренности. Для Ницше Аполлон — воплощение духа Эллады, греч. классики, в противоположность дионисийским течениям в эллинизме. Поэзия как вид искусства, как одухотворение самой жизни являет собой бытие Аполлона. Она близка к духовному воплощению реальности в ее полифонии. Самодостаточность поэзии имеет ценность в ситуации приближения к дионисийским видам искусства (хореография). В этом смысле можно дифференцировать роды искусства, в к-рых доминируют А. или д. начала.
        Шпенглер сравнивал дионисийское с фаустовским началом в содержании худож. произведения и усматривал динамику проникновения А. и д.: “Все фаустовское стремится к исключит, господству. Для аполлонического мирочувствования — … терпимость подразумевается сама собой. Она принадлежит к стилю воленепроницаемой атараксии…

Фаустовский инстинкт, деятельный, волевой, наделенный вертикальной тенденцией готич. соборов… требует терпения, т.е. пространства для собственной активности”. Дионисийский элемент в искусстве связан с мужским активным началом. Аполлонический, созерцат. аспект имеет отношение к женской, умиротворенной природе, где сильнее преобладает “аполлоническое жизнечувствование”.
        Ницше усматривал идеал в равновесии А. и д. Он видел преобладание аполлонического начала бытия во вт. пол. 19 в. в странах Европы и пытался в противовес ему оживить подавленную и “проклятую” силу дионисийского начала. Согласно Ницше, пуританскую, развращенную гос. религию следовало бы вернуть к жизни посредством жизненной энергии и веселья юного бога Диониса, олицетворяющего весну. Дионисийское: находило воплощение в языческой стихии танца. Дионисийская сила язычества (в противовес христианству) актуализируется в теле как необходимом “материале” хореографии. По Ницше, равновесность человеч. бытия достигается в танцевальном свершении. Сама дионисийская, опьяненная пляска черпает выразит, силу в жестовой природе танца. Дионисийский спонтанный танец “витает” над временем, создавая собой фон эмоц. переживания вечности в статусе ценности. Танец как динамич. единица проявления тела, исходя из взглядов Ницше, инсценирует творч. начало бытия. Нем. философ провозглашает иной тип культуры, отличный от традиц. рационалистич. европ. культуры — тип дионисийской культуры, дионисийского мироощущения, имеющего абсолютное право на существование как антипод аполлоническому мировоззрению. Дионисийское понимание жизни расширяет способ познания истины бытия, утверждает равноправность аполлонического в культуре. Дионисийский элемент искусства выступает как оргиастич., телесный, чувственный, спонтанный.
        Лосев определяет Аид. как стихии античного духа. Синтез А. и д. заключается в их борьбе и соединении. Наивысший синтез А. и д. заключен в антич. трагедии. “Трагедия, — пишет Лосев, — возникает как аполлоническое зацветание дионисийского экстаза и музыки. Дионис не может существовать без Аполлона. Оргийное безумие, являясь плодоносной почвой для всякой образности, порождает из себя аполлоническое оформление… Герой, ставший дионисийским безумцем в условиях аполлонической мерности, есть титан”. Согласно Лосеву, аполлоническое есть стихия сновидения, к-рую нужно противополагать стихии экстаза, где нет никаких видений и опьянения. Аполлон — бог иллюзорности, вообще всех сил, творящих образами, он — “вещатель истины”. “Аполлонизм есть всегда чувство меры, соразмерности, упорядоченности, мудрого самоограничения”. Дионисизм же — это “блаженный восторг, поднимающийся в недрах человека и даже природы”. В нем происходит воссоединение человека с человеком и природой за пределами индивидуальности. Драма, утверждал Лосев, есть аполлоническое воплощение дионисийских познаний и влияний и тем отделена от эпоса пропастью. С т. зр. Лосева, А. и д. у Ницше несут на себе печать новоевроп. мироощущения, свойственного “романтизму” с его бесконечным стремлением и становлением идеи.
        Ницше, осмысливая А. и д., сближает рационалистич. тенденцию зап. философии с мистич. ветвью ре-лиг. Востока. Фигура Диониса в этом смысле “впитала” в себя средоточие особенностей Шивы. Шива, так же как и Дионис, — олицетворение вечности в ее спонтанно жизненной энергии. Танцующий Шива отражается в плясках Диониса. Диалог Диониса и Шивы в мировой культуре определяет закономерность синтеза Востока и Запада.
        В совр. психотерапевтич. концепциях (С. Гроф) А. ид. воспринимаются как типы переживаний. При исследовании состояния сознания, дифференцировке перинатальных матриц сознания Гроф определял дионисийское как тип переживаний, сходный с вулканич. экстазом, в отличие от аполлонического или океанич. экстаза космич. единства, “связанного с первой перинатальной матрицей”. Дионисийское начало есть одно из базальных стремлений, свойственных человеку в противовес аполлоническому началу, к-рое направлено к активному преобразованию и подчинению жизни (К. Хорни). Средствами достижения дионисийского состояния выступают неистовые пляски, музыка, алкоголь.

        А. и д. являются фундаментальными основаниями содержания искусства, бытия и культуры, фиксирующими направленность и характер последних.

Лит.: Иванов В.И. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994; Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки // Ницше Ф. Соч. Т. 1. М., 1990; Лосев А.Ф., Философия. Мифология. Культура, М., 1991; Он же. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1993; Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. М., 1993; Гроф С. Путешествие в поисках себя. М., 1994; Пименова Ж.В. Художник: его бытие в спонтанном сознании. М., 1997.

Ж.В. Пименова

Культурология. XX век. Энциклопедия.
1998.

III. Аполлоническое и дионисийское начало. Психологические типы

III. Аполлоническое и дионисийское начало

Проблема, прочувствованная и отчасти разработанная Шиллером, была впоследствии поставлена в новой и своеобразной форме Ницше в его, относящемся к 1871 году, сочинении «Рождение трагедии». Это юношеское произведение относится, правда, не столько к Шиллеру, сколько в гораздо большей степени к Шопенгауэру и Гете. С Шиллером его, однако, связывает, по крайней мере по видимости, близость в области эстетики и веры в греческую культуру; с Шопенгауэром — пессимизм и мотив искупления, и, наконец, бесконечно многое связывает его с гетевским Фаустом. Для наших целей наибольшее значение имеет, конечно, его отношение к Шиллеру. Однако мы не можем пройти мимо Шопенгауэра и не заметить, в какой степени он претворил в действительность те предчувствия восточных постижений, которые у Шиллера возникают лишь как бледные схемы. Если оставить в стороне пессимизм, возникающий из контраста с радостностью христианской веры и уверенностью в искуплении, то окажется, что учение Шопенгауэра об искуплении есть учение по существу буддийское. Шопенгауэр перешел на сторону Востока. Этот шаг является несомненно реакцией по контрасту, направленной против нашей западной атмосферы. Эта реакция продолжается, как известно, в значительной степени и в наши дни, проявляясь в различных течениях, более или менее целостно ориентирующихся в сторону Индии. В своем стремлении на Восток Ницше, однако, не идет дальше Греции. Он ощущает Грецию как нечто среднее между Западом и Востоком. Постольку он соприкасается с Шиллером — но как отличается его понимание эллинской культуры! Он видит темный фон, на котором написан златозарный радостный мир Олимпа. «Чтобы иметь возможность жить, греки должны были, по глубочайшей необходимости, создать этих богов». «Грек знал и ощущал страх и ужасы существования: чтобы быть вообще в силах жить, он принужден был заслонить себя от них блестящим порождением грез — олимпийцами. Необычайное недоверие к титаническим силам природы, безжалостно царящая над всем познанным Мойра, коршун великого друга людей — Прометея, ужасающая судьба мудрого Эдипа, проклятие, тяготевшее над родом Атридов и принудившее Ореста к матереубийству», «непрестанно все снова и снова преодолевалось греками при посредстве этого художественного междумирия олимпийцев или, во всяком случае, прикрывалось им и скрывалось от взоров». Греческая «радостность», ликующее небо Эллады как блистательная иллюзия, прикрывающая собою мрачный фон, — такое понимание нуждалось в людях нового времени — какой веский аргумент против морального эстетизма!

Тем самым Ницше становится на точку зрения весьма отличную от Шиллера. То, что мы могли предчувствовать у Шиллера, а именно что его письма об эстетическом воспитании были попыткой разрешить также и свою личную проблему, становится вполне достоверным применительно к труду Ницше — «это глубоко личная книга». Но если Шиллер начинает лишь робко, бледными красками набрасывать свет и тень и пытается понять ощущаемую в собственной душе противоположность как противоположность между «наивным» и «сентиментальным», исключая, однако, все запредельные планы и бездны человеческой природы, — то понимание Ницше проникает глубже и устанавливает напряженную противоположность, которая одной своей стороной ни в чем не уступает лучезарной красоте шиллеровских видений, но, с другой стороны, находит бесконечно более темные тона, которые хотя и повышают силу света, но вместе с тем дают предчувствие, что за ними скрывается еще более глубокая ночь.

Свою основную пару противоположностей Ницше называет аполлонически-дионисийской. Постараемся прежде наглядно представить себе природу этой пары противоположностей. Для этого я приведу ряд дословных цитат, которые дадут возможность читателю, не читавшему произведения Ницше, составить собственное суждение и в то же время проверить на этом и мое понимание.

1. «Было бы большим выигрышем для эстетической науки, если бы не только путем логического уразумения, но и путем непосредственной интуиции пришли к сознанию, что поступательное движение искусства тесно связано с двойственностью аполлонического и дионисииского начал, — подобным же образом как рождение стоит в зависимости от двойственности полов при непрестанной борьбе и лишь периодически наступающем примирении».

2. «С их двумя божествами искусств, Аполлоном и Дионисом, связано наше знание о той огромной противоположности в происхождении и целях, которую мы встречаем в греческом мире между искусством пластических образов — Аполлоновым — и не пластическим искусством музыки — искусством Диониса, — эти два столь различных стремления действуют рядом одно с другим, чаще всего в открытом раздоре между собою и взаимно побуждая друг друга ко все новым и более мощным порождениям, дабы в них увековечить борьбу вышеназванных противоположностей, только по видимости соединенных общим словом „искусство“, — пока наконец чудодейственным метафизическим актом эллинской „воли“ они не явятся связанными в некоторую постоянную пару и в этой двойственности не создадут столь же дионисииского, сколь и аполлонического произведения искусства — аттической трагедии».

Для того чтобы полнее характеризовать оба эти влечения, Ницше сравнивает вызванные ими своеобразные психологические состояния с состояниями сновидения и опьянения, дурмана (intoxication). Аполлоническое влечение производит состояние, сравниваемое с состоянием сновидения, дионисийское же — с состоянием опьянения. Под «сновидением» Ницше, по собственному его пояснению, разумеет, по существу, «внутреннее видение», «прекрасную видимость мира сновидений». Аполлон «царит над иллюзорным блеском красоты во внутреннем мире фантазий», он — «бог всех сил, творящих образами». Он есть мера, число, ограничение и господство надо всем диким и неукрощенным. Аполлона хотелось бы обозначить как великолепный образ божества, несущий с собой принцип индивидуации, «principium individuationis».

Дионисизм, напротив, означает освобождение беспредельного влечения, взрыв необузданной динамики животной и божественной природы; поэтому в дионисийском хоре человек появляется в виде сатира, сверху — бог, снизу — козел. Это — ужас от попрания принципа индивидуации и вместе с тем «блаженный восторг» от того, что он попран. Поэтому дионисизм можно уподобить опьянению, разлагающему индивидуальное на коллективные влечения и содержания, это — расторжение замкнутого эго миром. Поэтому в дионисизме человек соединяется с человеком и «сама отчужденная, враждебная и порабощенная природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном — человеком». Каждый чувствует себя в единстве со своим ближним («не только соединенным, примиренным, слитым»). Поэтому индивидуальность человека подлежит полному преодолению. «Человек уже больше не художник: он сам стал художественным произведением». «Художественная мощь целой природы открывается здесь в трепете опьянения». Иными словами, творческая сила, либидо в форме влечения, завладевает индивидом как объектом и пользуется им как орудием или выражением. Если мы имеем право понимать естественное существо как «произведение искусства», то человек в дионисийском состоянии действительно становится естественно возникшим произведением искусства; но так как естественное существо не есть произведение искусства в том смысле, в котором мы привыкли понимать «произведение искусства», то оно есть не что иное, как только необузданная природа; оно есть во всех отношениях горный поток, и даже не животное, ограниченное собою и своим существом. Во имя ясности и ввиду дальнейших дискуссий я должен выдвинуть этот пункт, ибо Ницше по некоторым причинам этого не сделал, чем окутал данную проблему обманчивой эстетической дымкой, которую ему, однако, в некоторых местах невольно приходится рассеивать. Так, например, где он говорит о дионисийских оргиях: «Почти везде центр этих празднеств лежал в неограниченной половой разнузданности, волны которой захлестывали всякую семейственность с ее чтимыми узаконениями; тут спускалось с цепи самое дикое зверство природы, вплоть до того отвратительного смешения сладострастия и жестокости».

Ницше рассматривает примирение дельфийского Аполлона с Дионисом как символ примирения этих противоположностей в душе цивилизованного грека. Но при этом он забывает свою собственную компенсационную формулу, по которой олимпийские боги обязаны своим светом мраку греческой души: согласно этому примирение Аполлона с Дионисом было бы не чем иным, как прекрасной иллюзией, чем-то недостающим и желаемым, вызванным нуждой, которую цивилизованная половина грека ощущала в его борьбе с варварской стороной, а она-то именно и прорывалась так необузданно в дионисийском состоянии.

Между религией народа, с одной стороны, и действительным укладом его жизни — с другой, всегда существует отношение компенсации; иначе религия не имела бы никакого практического смысла. Это правило подтверждается всюду, начиная с высокоморальной религии персов и уже в древности известной моральной сомнительности персидских обычаев и вплоть до нашей «христианской» эпохи, когда религия любви потворствует величайшему в мировой истории кровопролитию. Поэтому именно от символа дельфийского примирения мы имеем право заключить к особенно жестокому разладу в эллинском существе. Этим же объяснялась бы и та страстная тоска по искуплению, которая придавала их мистериям чрезвычайное значение для греческой народной жизни и осталась совершенно не замеченной прежними страстными почитателями Греции. Они довольствовались тем, что наивно приписывали грекам все, чего недоставало им самим.

Итак, грек в дионисийском состоянии отнюдь не становился произведением искусства, — напротив, его прежде всего захватывало его собственное варварское существо, он лишался своей индивидуальности, распадался на все свои коллективные составные части и впадал в единство с коллективным бессознательным (отрешаясь при этом от своих индивидуальных целей), в единство «с гением рода и даже природы». Для человека, уже достинувшего аполлонического самообуздания, такое состояние опьянения, заставлявшее человека совершенно забывать самого себя и свою человечность и превращавшее его в существо подвластное одним влечениям, такое состояние должно было быть чем-то презренным, вследствие чего с самого начала неизбежно должна была разражаться жестокая борьба между обоими влечениями. Попробуйте освободить влечения цивилизованного человека! Фанатичный почитатель культуры воображает, что из этого возникнет одна красота. Такое заблуждение основано на чрезвычайном недостатке психологических познаний. Сила влечений, скопившихся в цивилизованном человеке, страшно разрушительна и гораздо опаснее влечений первобытного человека, который постоянно понемногу изживает свои негативные влечения. Соответственно этому, ни одна война исторического прошлого не может сравниться по грандиозной гнусности с войной цивилизованных наций. Вероятно, так же обстояло дело и у греков. Именно от живого чувства ужаса им и удалось постепенное примирение дионисийства с аполлонизмом — «чудодейственным метафизическим актом», как говорит Ницше с самого начала. Это выражение Ницше необходимо запомнить, равно как и другое его замечание, что противоположность, о которой идет речь, «только по видимости примирена общим словом „искусство“». Необходимо запомнить эти утверждения, потому что у Ницше, как и у Шиллера, ярко выражена тенденция приписывать искусству посредническую и искупительную роль. И благодаря этому проблема застревает в эстетическом — безобразное тоже «прекрасно»; в обманчивом мерцании эстетически прекрасного все отвратительное — даже злое — начинает блистать и кажется достойным желания. Художественная натура в Шиллере, так же как и в Ницше, присваивает искупительное значение себе и своей специфической способности творить и выражать.

И за этим Ницше совершенно забывает, что для эллинов борьба Аполлона против Диониса и их конечное примирение было совсем не эстетической проблемой, а религиозным вопросом. Дионисийские празднества сатиров были по всей аналогии чем-то вроде тотемистических празднеств, сопровождающихся ретроспективным отождествлением с мифическими предками или даже прямо с тотемистическим животным. Дионисийский культ во многих местах имел мистически-спекулятивный оттенок и во всяком случае производил очень сильное религиозно возбуждающее влияние. То обстоятельство, что из первоначально религиозной церемонии возникла трагедия, имеет то же самое значение, как связь нашего современного театра со средневековыми мистериями и их чисто религиозной основой; это не дает оснований для того, чтобы рассматривать проблему под чисто эстетическим аспектом. Эстетизм — это новомодные очки, через которые психологические тайны дионисийского культа представляются в таком свете, в каком античный мир, наверное, никогда не видел и не переживал их. Шиллер так же, как и Ницше, совершенно упускает из виду религиозную точку зрения и заменяет ее эстетическим рассмотрением. Конечно, эти явления имеют безусловно и свою эстетическую сторону, которой нельзя пренебрегать. Но если рассматривать средневековое христианство только с эстетической точки зрения, то его истинный характер настолько же искажается и оказывается внешним, как если бы мы понимали его исключительно с исторической точки зрения. Истинное понимание может иметь место только на сходном основании, ибо никто не будет утверждать, что сущность железнодорожного моста достаточно понята, если ее ощутить эстетически. Вот почему то истолкование, согласно которому борьба между Аполлоном и Дионисом есть вопрос о противоположных эстетических влечениях, переносит всю проблему, без всяких исторических и содержательных оснований, в эстетическую сферу, вследствие чего она подвергается лишь частичному рассмотрению, которое никогда не сможет верно постигнуть ее содержание.

Несомненно, что такой сдвиг должен иметь свою психологическую основу и цель. Преимущество такой процедуры нетрудно открыть: эстетическое рассмотрение тотчас же превращает проблему в образ, который зритель спокойно рассматривает, любуясь одинаково его красотой и его безобразием, в безопасном удалении от всякого со-ощущения и со-переживания, лишь скользя ощущением по изображенной страсти. Эстетическая установка защищает от участия, от личного вовлечения, к которому неизбежно ведет религиозное понимание проблемы. Такое же преимущество обеспечивает и исторический способ рассмотрения, в критику которого Ницше сам сделал целый ряд драгоценнейших вкладов. Правда, уже очень заманчива возможность подойти к такой мощной проблеме — «проблеме с рогами», как ее называет Ницше, — с чисто эстетической стороны, ибо религиозное понимание ее, в данном случае единственно адекватное, предполагает переживание в настоящем или нечто пережитое в прошлом, чем современный человек, наверное, не часто может похвалиться. Но Дионис, по-видимому, отомстил Ницше — стоит прочесть его «Опыт самокритики», написанный в 1886 году и предпосланный как введение «Рождению трагедии»: «Да, что же такое есть дионисийское начало? — В этой книге дается ответ на это — здесь говорит „знающий“, посвященный и ученик своего бога». Но таковым Ницше еще не был, когда писал «Рождение трагедии», — тогда он был эстетически настроен, дионисийски же он стал настроен лишь тогда, когда писал «Заратустру» и те достопамятные слова, которыми он кончает свой «Опыт самокритики»: «Возвысьте сердца ваши, братья мои, выше, еще выше! Но не забудьте и про ноги! Воздвигните и ноги ваши, вы, добрые плясуны, и еще будет лучше, если вы станете также и на голову!»

Та особенная глубина, с которой Ницше понял эту проблему, несмотря на эстетическое самострахование, настолько уже приблизила его к действительности, что его позднейшее дионисийское переживание представляется почти неизбежным последствием его. Его нападение на Сократа в «Рождении трагедии» направлено против рационалиста, недоступного дионисийскому оргиазму. Этот эффект соответствует аналогичной ошибке, присущей эстетическому рассмотрению, которое устраняет от себя проблему. Но, несмотря на эстетическое понимание, Ницше уже тогда предугадывал истинное разрешение проблемы, когда писал, что противоположность примиряется не искусством, а «чудодейственным метафизическим актом эллинской воли». Он ставит «волю» в кавычках, и так как он в то время находился под сильным влиянием Шопенгауэра, то мы имеем полное право истолковать это как указание на метафизическое понятие воли. Для нас «метафизическое» имеет психологическое значение «бессознательного». Поэтому, если мы в формуле Ницше заменим слово «метафизический» словом «бессознательный», то искомое разрешение этой проблемы гласило бы: «бессознательный чудодейственный акт». «Чудо» иррационально, следовательно, этот акт есть бессознательное иррациональное свершение, создание из себя самого, без содействия разума и целесообразного намерения; оно как бы вытекает, оно обнаруживается как явление роста творящей природы, а не как результат человеческого мудрствования, оно есть порождение страстного чаяния, веры и надежды.

Но оставим пока эту проблему, так как в дальнейшем течении наших исследований у нас еще будет случай вернуться к этому вопросу и заняться им более подробно. Приступим вместо этого к более основательному рассмотрению аполлонически-дионисийских понятий в смысле их психологического содержания. Рассмотрим вначале дионисизм. Описание Ницше обнаруживает сразу, что он под этим разумеет некое развертывание, поток, идущий вверх и наружу, состояние диастолы, как говорил Гете, мирообъемлющее движение, каким Шиллер описывает его в своей «Песни радости»:

Миллионы, к нам в объятья!

Люди, поцелуй сей вам!

и далее:

Все творения живые

Радость средь природы пьют,

Все и добрые, и злые

По стезе ее идут.

Сон, вино, привет участья,

Друга нам она дарит:

Дышит червь животной страстью,

К Богу херувим летит.

Это — дионисийская «экспансия». Это — поток мощного всеощущения, неудержимо прорвавшийся наружу и опьяняющий чувство, подобно крепчайшему вину. Это — опьянение в самом высшем смысле слова.

В таком состоянии психологический элемент ощущения — чувственного ощущения или ощущения аффективного — принимает самое сильное участие. Речь, стало быть, идет об экстраверсии чувств, неотличимо связанных с элементом ощущения, почему мы и называем их чувство-ощущениями. Можно поэтому сказать, что в таком состоянии больше вырываются наружу аффекты, то есть нечто носящее характер влечения, слепо понуждающее, выражающееся специально в возбуждении сферы тела.

Аполлонизм, напротив, есть восприятие внутренних образов красоты, меры и чувств, покорившихся законам пропорций. Сравнение со сновидением ясно указывает на характер аполлонического состояния: это состояние интроспекции, состояние созерцания, обращенного вовнутрь, в сонный мир вечных идей — одним словом, это состояние интроверсии.

До сих пор аналогия с нашими механизмами, по-видимому, несомненна. Но если бы мы удовольствовались аналогией, то таким ограничением мы насильственно истолковали бы понятия Ницше, втиснув их в прокрустово ложе.

По мере развития наших исследований мы видим, что состояние интроверсии, как только оно становится привычным, всегда влечет за собой дифференциацию в отношении к миру идей, тогда как привычная экстраверсия вызывает дифференциацию в отношении к объекту. В понятиях Ницше мы такой дифференциации нигде не встречаем. Дионисийское чувство отличается вполне архаическим характером аффективного ощущения. Оно, стало быть, не чисто, не отвлеченно и не выдифференцированно из сферы влечений, не превращено в тот подвижный элемент, который у экстравертного типа подчиняется наставлениям разума и отдается ему как послушный инструмент. Понятие интроверсии у Ницше тоже не устанавливает чистого дифференцированного отношения к идеям, высвободившегося из созерцания — как чувственно обусловленного, так и творчески порожденного — и достигшего отвлеченных и чистых форм. Аполлонизм есть внутреннее восприятие, интуитивное постижение мира идей. Сравнение со сновидением ясно указывает на то, что Ницше представляет себе это состояние, с одной стороны, чисто созерцательным, а с другой — чисто образным.

Эти характеристические черты означают нечто своеобразное, чего мы отнюдь не должны включать в понятие интровертной или экстравертной установки. У человека с преимущественно рефлектирующей установкой аполлоническое состояние созерцания внутренних образов ведет к такой переработке созерцаемого, которая соответствует сущности интеллектуального мышления. Из этого возникают идеи. У человека с установкой преимущественно чувствующей происходит сходный процесс, а именно прочувствование образов и созидание чувство-идеи, которая, по существу, может совпасть с идеей, созданной мышлением. Поэтому идея есть столько же мысль, сколько и чувство, например идея отечества, свободы, Бога, бессмертия и т. д. При той и при другой обработке принцип остается рациональным и логическим. Но существует и совершенно иная точка зрения, с которой логически рациональная обработка оказывается несоответствующей. Эта иная точка зрения есть эстетическая. Она пребывает в интроверсии при восприятии идей, она развивает интуицию, внутреннее созерцание; в экстраверсии она пребывает при ощущении и развивает чувственные способности, инстинкт, способность воспринимать внешние воздействия. С этой точки зрения мышление совсем не является принципом внутреннего восприятия идей — совсем не является им и чувство, — напротив, мышление и чувство оказываются лишь производными величинами от внутреннего созерцания или чувственного ощущения.

Таким образом, понятия Ницше приводят нас к принципам третьего и четвертого психологического типа: эти типы можно было бы назвать эстетическими, в противоположность рациональным (мыслительному и чувствующему типу). Это интуитивный тип и тип сенситивный, или ощущающий. Хотя момент интроверсии и экстраверсии присущ обоим этим типам наравне с рациональными типами, однако с тем отличием, что они, с одной стороны, не дифференцируют восприятия и созерцания внутренних образов до состояния мышления, как то делает мыслящий тип, и, с другой стороны, не дифференцируют аффективного переживания влечений и ощущений до состояния чувства, как то делает чувствующий тип. Вместо этого интуитивный тип возводит бессознательное восприятие до уровня дифференцированной функции, через которую он и приспособляется к внешнему миру. Он приспособляется благодаря бессознательным директивам, которые он получает через особенно тонкое обостренное восприятие и истолкование смутно осознанных побуждений. Как может выглядеть такая функция, это, конечно, трудно описать вследствие ее иррационального и, так сказать, бессознательного характера. Ее можно было бы, пожалуй, сравнить с даймонием Сократа, конечно с тем отличием, что необыкновенно рационалистическая установка Сократа по возможности вытесняла интуитивную функцию, так что ей приходилось пробиваться на путях конкретной галлюцинации, потому что у нее не было прямого психологического доступа к сознанию. А это, последнее, именно и имеет место у человека интуитивного типа.

Ощущающий тип представляет собой во всех отношениях противоположность интуитивному типу. Он базируется, так сказать, исключительно на элементе чувственного ощущения. Его психология ориентируется на влечении и ощущении. Поэтому он всецело зависит от реальных раздражений.

То обстоятельство, что Ницше особенно выделяет, с одной стороны, психологическую функцию интуиции, а с другой — психологическую функцию ощущения и влечения, могло бы быть показательным для его собственной, личной психологии. Его следовало бы признать интуитивным типом, но со склонностью в сторону интроверсии. В пользу первого говорит его преимущественно интуитивно-художественный способ творить, для которого особенно характерно разбираемое нами «Рождение трагедии», а еще больше главное его произведение «Так говорит Заратустра». Для интровертно-интеллектуальной стороны его характера показательными являются его афористические сочинения, отличающиеся, несмотря на сильную окрашенность чувством, ярко выраженным критическим интеллектуализмом, в стиле французской интеллигенции XVIII века. О его принадлежности к интуитивному типу вообще говорит то обстоятельство, что ему недостает рационального ограничения и законченности. При таком положении вещей неудивительно, что он в первом своем сочинении бессознательно выдвигает на первый план факты своей личной психологии. Это соответствует интуитивной установке, воспринимающей все внешнее прежде всего через внутреннее, иногда даже в ущерб реальности. Благодаря такой установке он и приобрел это глубокое понимание дионисийских свойств своего бессознательного. Однако грубая форма их, насколько нам известно, всплыла на поверхность его сознания лишь тогда, когда разразился его недуг, после того, как она уже раньше обнаруживала себя в его сочинениях в многочисленных эротических намеках. Поэтому чрезвычайно прискорбно с психологической точки зрения, что рукописи, найденные после его заболевания в Турине, — рукописи в этом отношении особенно показательные — были преданы уничтожению во имя морально-эстетического сострадания.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читать книгу целиком

Поделитесь на страничке

Психологические типы. Глава III. Аполлоническое и дионисийское начало — Гуманитарный портал


Проблема, прочувствованная и отчасти разработанная Шиллером, была впоследствии поставлена в новой и своеобразной форме Ницше в его, относящемся к 1871 году, сочинении «Рождение трагедии». Это юношеское произведение относится, правда, не столько к Шиллеру, сколько в гораздо большей степени к Шопенгауэру и Гёте. С Шиллером его, однако, связывает, по крайней мере по видимости, близость в области эстетики и веры в греческую культуру; с Шопенгауэром — пессимизм и мотив искупления, и, наконец, бесконечно многое связывает его с гетевским Фаустом. Для наших целей наибольшее значение имеет, конечно, его отношение к Шиллеру. Однако мы не можем пройти мимо Шопенгауэра и не заметить, в какой степени он претворил в действительность те предчувствия восточных постижений, которые у Шиллера возникают лишь как бледные схемы. Если оставить в стороне пессимизм, возникающий из контраста с радостностью христианской веры и уверенностью в искуплении, то окажется, что учение Шопенгауэра об искуплении есть учение по существу буддийское. Шопенгауэр перешёл на сторону Востока. Этот шаг является несомненно реакцией по контрасту, направленной против нашей западной атмосферы. Эта реакция продолжается, как известно, в значительной степени и в наши дни, проявляясь в различных течениях, более или менее целостно ориентирующихся в сторону Индии.

В своём стремлении на Восток Ницше, однако, не идёт дальше Греции. Он ощущает Грецию как нечто среднее между Западом и Востоком. Постольку он соприкасается с Шиллером — но как отличается его понимание эллинской культуры! Он видит тёмный фон, на котором написан златозарный радостный мир Олимпа. «Чтобы иметь возможность жить, греки должны были, по глубочайшей необходимости, создать этих богов». «Грек знал и ощущал страх и ужасы существования: чтобы быть вообще в силах жить, он принужден был заслонить себя от них блестящим порождением грез — олимпийцами. Необычное недоверие к титаническим силам природы, безжалостно царящая над всем познанным Мойра, коршун великого друга людей — Прометея, ужасающая судьба мудрого Эдипа, проклятие, тяготевшее над родом Атридов и принудившее Ореста к матереубийству», «непрестанно все снова и снова преодолевалось греками при посредстве этого художественного междумирия олимпийцев или, во всяком случае, прикрывалось им и скрывалось от взоров». Греческая «радостность», ликующее небо Эллады как блистательная иллюзия, прикрывающая собой мрачный фон, — такое понимание нуждалось в людях нового времени — какой веский аргумент против морального эстетизма!

Тем самым Ницше становится на точку зрения весьма отличную от Шиллера. То, что мы могли предчувствовать у Шиллера, а именно что его письма об эстетическом воспитании были попыткой разрешить также и свою личную проблему, становится вполне достоверным применительно к труду Ницше — «это глубоко личная книга». Но если Шиллер начинает лишь робко, бледными красками набрасывать свет и тень и пытается понять ощущаемую в собственной душе противоположность как противоположность между «наивным» и «сентиментальным», исключая, однако, все запредельные планы и бездны человеческой природы, — то понимание Ницше проникает глубже и устанавливает напряжённую противоположность, которая одной своей стороной ни в чём не уступает лучезарной красоте шиллеровских видений, но, с другой стороны, находит бесконечно более тёмные тона, которые хотя и повышают силу света, но вместе с тем дают предчувствие, что за ними скрывается ещё более глубокая ночь.

Свою основную пару противоположностей Ницше называет аполлонически-дионисийской. Постараемся прежде наглядно представить себе природу этой пары противоположностей. Для этого я приведу ряд дословных цитат, которые дадут возможность читателю, не читавшему произведения Ницше, составить собственное суждение и в то же время проверить на этом и моё понимание.

  1. «Было бы большим выигрышем для эстетической науки, если бы не только путём логического уразумения, но и путём непосредственной интуиции пришли к сознанию, что поступательное движение искусства тесно связано с двойственностью аполлонического и дионисииского начал, — подобным же образом как рождение стоит в зависимости от двойственности полов при непрестанной борьбе и лишь периодически наступающем примирении».
  2. «С их двумя божествами искусств, Аполлоном и Дионисом, связано наше знание о той огромной противоположности в происхождении и целях, которую мы встречаем в греческом мире между искусством пластических образов — Аполлоновым — и не пластическим искусством музыки — искусством Диониса, — эти два столь различных стремления действуют рядом одно с другим, чаще всего в открытом раздоре между собой и взаимно побуждая друг друга ко всё новым и более мощным порождениям, чтобы в них увековечить борьбу вышеназванных противоположностей, только по видимости соединённых общим словом «искусство», — пока наконец чудодейственным метафизическим актом эллинской «воли» они не явятся связанными в некоторую постоянную пару и в этой двойственности не создадут столь же дионисииского, сколь и аполлонического произведения искусства — аттической трагедии».

Для того чтобы полнее характеризовать оба эти влечения, Ницше сравнивает вызванные ими своеобразные психологические состояния с состояниями сновидения и опьянения, дурмана (intoxication). Аполлоническое влечение производит состояние, сравниваемое с состоянием сновидения, дионисийское же — с состоянием опьянения. Под «сновидением» Ницше, по собственному его пояснению, разумеет, по существу, «внутреннее видение», «прекрасную видимость мира сновидений». Аполлон «царит над иллюзорным блеском красоты во внутреннем мире фантазий», он — «бог всех сил, творящих образами». Он есть мера, число, ограничение и господство надо всем диким и неукрощенным. Аполлона хотелось бы обозначить как великолепный образ божества, несущий с собой принцип индивидуации, «principium individuationis».

Дионисизм, напротив, означает освобождение беспредельного влечения, взрыв необузданной динамики животной и божественной природы; поэтому в дионисийском хоре человек появляется в виде сатира, сверху — бог, снизу — козел. Это — ужас от попрания принципа индивидуации и вместе с тем «блаженный восторг» от того, что он попран. Поэтому дионисизм можно уподобить опьянению, разлагающему индивидуальное на коллективные влечения и содержания, это — расторжение замкнутого эго миром. Поэтому в дионисизме человек соединяется с человеком и «сама отчуждённая, враждебная и порабощенная природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном — человеком». Каждый чувствует себя в единстве со своим ближним («не только соединённым, примиренным, слитым»). Поэтому индивидуальность человека подлежит полному преодолению. «Человек уже больше не художник: он сам стал художественным произведением». «Художественная мощь целой природы открывается здесь в трепете опьянения». Иными словами, творческая сила, либидо в форме влечения, завладевает индивидом как объектом и пользуется им как орудием или выражением. Если мы имеем право понимать естественное существо как «произведение искусства», то человек в дионисийском состоянии действительно становится естественно возникшим произведением искусства; но так как естественное существо не есть произведение искусства в том смысле, в котором мы привыкли понимать «произведение искусства», то оно есть не что иное, как только необузданная природа; оно есть во всех отношениях горный поток, и даже не животное, ограниченное собой и своим существом. Во имя ясности и ввиду дальнейших дискуссий я должен выдвинуть этот пункт, ибо Ницше по некоторым причинам этого не сделал, чем окутал данную проблему обманчивой эстетической дымкой, которую ему, однако, в некоторых местах невольно приходится рассеивать. Так, например, где он говорит о дионисийских оргиях: «Почти везде центр этих празднеств лежал в неограниченной половой разнузданности, волны которой захлестывали всякую семейственность с её чтимыми узаконениями; тут спускалось с цепи самое дикое зверство природы, вплоть до того отвратительного смешения сладострастия и жестокости».

Ницше рассматривает примирение дельфийского Аполлона с Дионисом как символ примирения этих противоположностей в душе цивилизованного грека. Но при этом он забывает свою собственную компенсационную формулу, по которой олимпийские боги обязаны своим светом мраку греческой души: согласно этому примирение Аполлона с Дионисом было бы не чем иным, как прекрасной иллюзией, чем-то недостающим и желаемым, вызванным нуждой, которую цивилизованная половина грека ощущала в его борьбе с варварской стороной, а она-то именно и прорывалась так необузданно в дионисийском состоянии.

Между религией народа, с одной стороны, и действительным укладом его жизни — с другой, всегда существует отношение компенсации; иначе религия не имела бы никакого практического смысла. Это правило подтверждается всюду, начиная с высокоморальной религии персов и уже в древности известной моральной сомнительности персидских обычаев и вплоть до нашей «христианской» эпохи, когда религия любви потворствует величайшему в мировой истории кровопролитию. Поэтому именно от символа дельфийского примирения мы имеем право заключить к особенно жестокому разладу в эллинском существе. Этим же объяснялась бы и та страстная тоска по искуплению, которая придавала их мистериям чрезвычайное значение для греческой народной жизни и осталась совершенно не замеченной прежними страстными почитателями Греции. Они довольствовались тем, что наивно приписывали грекам всё, чего недоставало им самим.

Итак, грек в дионисийском состоянии отнюдь не становился произведением искусства, — напротив, его прежде всего захватывало его собственное варварское существо, он лишался своей индивидуальности, распадался на все свои коллективные составные части и впадал в единство с коллективным бессознательным (отрешаясь при этом от своих индивидуальных целей), в единство «с гением рода и даже природы». Для человека, уже достинувшего аполлонического самообуздания, такое состояние опьянения, заставлявшее человека совершенно забывать самого себя и свою человечность и превращавшее его в существо подвластное одним влечениям, такое состояние должно было быть чем-то презренным, вследствие чего с самого начала неизбежно должна была разражаться жестокая борьба между обоими влечениями. Попробуйте освободить влечения цивилизованного человека! Фанатичный почитатель культуры воображает, что из этого возникнет одна красота. Такое заблуждение основано на чрезвычайном недостатке психологических познаний. Сила влечений, скопившихся в цивилизованном человеке, страшно разрушительна и гораздо опаснее влечений первобытного человека, который постоянно понемногу изживает свои негативные влечения. Соответственно этому, ни одна война исторического прошлого не может сравниться по грандиозной гнусности с войной цивилизованных наций. Вероятно, так же обстояло дело и у греков. Именно от живого чувства ужаса им и удалось постепенное примирение дионисийства с аполлонизмом — «чудодейственным метафизическим актом», как говорит Ницше с самого начала. Это выражение Ницше необходимо запомнить, равно как и другое его замечание, что противоположность, о которой идёт речь, «только по видимости примирена общим словом «искусство». Необходимо запомнить эти утверждения, потому что у Ницше, как и у Шиллера, ярко выражена тенденция приписывать искусству посредническую и искупительную роль. И благодаря этому проблема застревает в эстетическом — безобразное тоже «прекрасно»; в обманчивом мерцании эстетически прекрасного все отвратительное — даже злое — начинает блистать и кажется достойным желания. Художественная натура в Шиллере, так же как и в Ницше, присваивает искупительное значение себе и своей специфической способности творить и выражать.

И за этим Ницше совершенно забывает, что для эллинов борьба Аполлона против Диониса и их конечное примирение было совсем не эстетической проблемой, а религиозным вопросом. Дионисийские празднества сатиров были по всей аналогии чем-то вроде тотемистических празднеств, сопровождающихся ретроспективным отождествлением с мифическими предками или даже прямо с тотемистическим животным. Дионисийский культ во многих местах имел мистически-спекулятивный оттенок и во всяком случае производил очень сильное религиозно возбуждающее влияние. То обстоятельство, что из первоначально религиозной церемонии возникла трагедия, имеет то же самое значение, как связь нашего современного театра со средневековыми мистериями и их чисто религиозной основой; это не даёт оснований для того, чтобы рассматривать проблему под чисто эстетическим аспектом. Эстетизм — это новомодные очки, через которые психологические тайны дионисийского культа представляются в таком свете, в каком античный мир, наверное, никогда не видел и не переживал их. Шиллер так же, как и Ницше, совершенно упускает из виду религиозную точку зрения и заменяет её эстетическим рассмотрением. Конечно, эти явления имеют безусловно и свою эстетическую сторону, которой нельзя пренебрегать. Но если рассматривать средневековое христианство только с эстетической точки зрения, то его истинный характер настолько же искажается и оказывается внешним, как если бы мы понимали его исключительно с исторической точки зрения. Истинное понимание может иметь место только на сходном основании, ибо никто не будет утверждать, что сущность железнодорожного моста достаточно понята, если её ощутить эстетически. Вот почему то истолкование, согласно которому борьба между Аполлоном и Дионисом есть вопрос о противоположных эстетических влечениях, переносит всю проблему, без всяких исторических и содержательных оснований, в эстетическую сферу, вследствие чего она подвергается лишь частичному рассмотрению, которое никогда не сможет верно постигнуть её содержание.

Несомненно, что такой сдвиг должен иметь свою психологическую основу и цель. Преимущество такой процедуры нетрудно открыть: эстетическое рассмотрение тотчас же превращает проблему в образ, который зритель спокойно рассматривает, любуясь одинаково его красотой и его безобразием, в безопасном удалении от всякого со-ошущения и со-переживания, лишь скользя ощущением по изображённой страсти. Эстетическая установка защищает от участия, от личного вовлечения, к которому неизбежно ведёт религиозное понимание проблемы. Такое же преимущество обеспечивает и исторический способ рассмотрения, в критику которого Ницше сам сделал целый ряд драгоценнейших вкладов. Правда, уже очень заманчива возможность подойти к такой мощной проблеме — «проблеме с рогами», как её называет Ницше, — с чисто эстетической стороны, ибо религиозное понимание её, в данном случае единственно адекватное, предполагает переживание в настоящем или нечто пережитое в прошлом, чем современный человек, наверное, не часто может похвалиться. Но Дионис, по-видимому, отомстил Ницше — стоит прочесть его «Опыт самокритики», написанный в 1886 году и предпосланный как введение «Рождению трагедии»: «Да, что же такое есть дионисийское начало? — В этой книге даётся ответ на это — здесь говорит «знающий», посвящённый и ученик своего бога». Но таковым Ницше ещё не был, когда писал «Рождение трагедии», — тогда он был эстетически настроен, дионисийски же он стал настроен лишь тогда, когда писал «Заратустру» и те достопамятные слова, которыми он кончает свой «Опыт самокритики»: «Возвысьте сердца ваши, братья мои, выше, ещё выше! Но не забудьте и про ноги! Воздвигните и ноги ваши, вы, добрые плясуны, и ещё будет лучше, если вы станете также и на голову!»

Та особенная глубина, с которой Ницше понял эту проблему, несмотря на эстетическое самострахование, настолько уже приблизила его к действительности, что его позднейшее дионисийское переживание представляется почти неизбежным последствием его. Его нападение на Сократа в «Рождении трагедии» направлено против рационалиста, недоступного дионисийскому оргиазму. Этот эффект соответствует аналогичной ошибке, присущей эстетическому рассмотрению, которое устраняет от себя проблему. Но, несмотря на эстетическое понимание, Ницше уже тогда предугадывал истинное разрешение проблемы, когда писал, что противоположность примиряется не искусством, а «чудодейственным метафизическим актом эллинской воли». Он ставит «волю» в кавычках, и так как он в то время находился под сильным влиянием Шопенгауэра, то мы имеем полное право истолковать это как указание на метафизическое понятие воли. Для нас «метафизическое» имеет психологическое значение «бессознательного». Поэтому, если мы в формуле Ницше заменим слово «метафизический» словом «бессознательный», то искомое разрешение этой проблемы гласило бы: «бессознательный чудодейственный акт». «Чудо» иррационально, следовательно, этот акт есть бессознательное иррациональное свершение, создание из себя самого, без содействия разума и целесообразного намерения; оно как бы вытекает, оно обнаруживается как явление роста творящей природы, а не как результат человеческого мудрствования, оно есть порождение страстного чаяния, веры и надежды.

Но оставим пока эту проблему, так как в дальнейшем течении наших исследований у нас ещё будет случай вернуться к этому вопросу и заняться им более подробно. Приступим вместо этого к более основательному рассмотрению аполлонически-дионисийских понятий в смысле их психологического содержания. Рассмотрим вначале дионисизм. Описание Ницше обнаруживает сразу, что он под этим разумеет некое развёртывание, поток, идущий вверх и наружу, состояние диастолы, как говорил Гёте, мирообъемлющее движение, каким Шиллер описывает его в своей «Песни радости»:

Миллионы, к нам в объятья!
Люди, поцелуй сей вам!
И далее:
Все творения живые
Радость средь природы пьют,
Все и добрые, и злые
По стезе её идут.

Сон, вино, привет участья,
Друга нам она дарит:
Дышит червь животной страстью,
К Богу херувим летит.

Это — дионисийская «экспансия». Это — поток мощного всеощущения, неудержимо прорвавшийся наружу и опьяняющий чувство, подобно крепчайшему вину. Это — опьянение в самом высшем смысле слова.

В таком состоянии психологический элемент ощущения — чувственного ощущения или ощущения аффективного — принимает самое сильное участие. Речь, стало быть, идёт об экстраверсии чувств, неотличимо связанных с элементом ощущения, почему мы и называем их чувство-ощущениями. Можно поэтому сказать, что в таком состоянии больше вырываются наружу аффекты, то есть нечто носящее характер влечения, слепо понуждающее, выражающееся специально в возбуждении сферы тела.

Аполлонизм, напротив, есть восприятие внутренних образов красоты, меры и чувств, покорившихся законам пропорций. Сравнение со сновидением ясно указывает на характер аполлонического состояния: это состояние интроспекции, состояние созерцания, обращённого вовнутрь, в сонный мир вечных идей — одним словом, это состояние интроверсии.

До сих пор аналогия с нашими механизмами, по-видимому, несомненна. Но если бы мы удовольствовались аналогией, то таким ограничением мы насильственно истолковали бы понятия Ницше, втиснув их в прокрустово ложе.

По мере развития наших исследований мы видим, что состояние интроверсии, как только оно становится привычным, всегда влечёт за собой дифференциацию в отношении к миру идей, тогда как привычная экстраверсия вызывает дифференциацию в отношении к объекту. В понятиях Ницше мы такой дифференциации нигде не встречаем. Дионисийское чувство отличается вполне архаическим характером аффективного ощущения. Оно, стало быть, не чисто, не отвлечённо и не выдифференцированно из сферы влечений, не превращено в тот подвижный элемент, который у экстравертного типа подчиняется наставлениям разума и отдаётся ему как послушный инструмент. Понятие интроверсии у Ницше тоже не устанавливает чистого дифференцированного отношения к идеям, высвободившегося из созерцания — как чувственно обусловленного, так и творчески порождённого — и достигшего отвлечённых и чистых форм. Аполлонизм есть внутреннее восприятие, интуитивное постижение мира идей. Сравнение со сновидением ясно указывает на то, что Ницше представляет себе это состояние, с одной стороны, чисто созерцательным, а с другой — чисто образным.

Эти характеристические черты означают нечто своеобразное, чего мы отнюдь не должны включать в понятие интровертной или экстравертной установки. У человека с преимущественно рефлектирующей установкой аполлоническое состояние созерцания внутренних образов ведёт к такой переработке созерцаемого, которая соответствует сущности интеллектуального мышления. Из этого возникают идеи. У человека с установкой преимущественно чувствующей происходит сходный процесс, а именно прочувствование образов и созидание чувство-идеи, которая, по существу, может совпасть с идеей, созданной мышлением. Поэтому идея есть столько же мысль, сколько и чувство, например идея отечества, свободы, Бога, бессмертия и так далее. При той и при другой обработке принцип остаётся рациональным и логическим. Но существует и совершенно иная точка зрения, с которой логически рациональная обработка оказывается несоответствующей. Эта иная точка зрения есть эстетическая. Она пребывает в интроверсии при восприятии идей, она развивает интуицию, внутреннее созерцание; в экстраверсии она пребывает при ощущении и развивает чувственные способности, инстинкт, способность воспринимать внешние воздействия. С этой точки зрения мышление совсем не является принципом внутреннего восприятия идей — совсем не является им и чувство, — напротив, мышление и чувство оказываются лишь производными величинами от внутреннего созерцания или чувственного ощущения.

Таким образом, понятия Ницше приводят нас к принципам третьего и четвёртого психологического типа: эти типы можно было бы назвать эстетическими, в противоположность рациональным (мыслительному и чувствующему типу). Это интуитивный тип и тип сенситивный, или ощущающий. Хотя момент интроверсии и экстраверсии присущ обоим этим типам наравне с рациональными типами, однако с тем отличием, что они, с одной стороны, не дифференцируют восприятия и созерцания внутренних образов до состояния мышления, как то делает мыслящий тип, и, с другой стороны, не дифференцируют аффективного переживания влечений и ощущений до состояния чувства, как то делает чувствующий тип. Вместо этого интуитивный тип возводит бессознательное восприятие до уровня дифференцированной функции, через которую он и приспособляется к внешнему миру. Он приспособляется благодаря бессознательным директивам, которые он получает через особенно тонкое обострённое восприятие и истолкование смутно осознанных побуждений. Как может выглядеть такая функция, это, конечно, трудно описать вследствие её иррационального и, так сказать, бессознательного характера. Её можно было бы, пожалуй, сравнить с даймонием Сократа, конечно с тем отличием, что необыкновенно рационалистическая установка Сократа по возможности вытесняла интуитивную функцию, так что ей приходилось пробиваться на путях конкретной галлюцинации, потому что у неё не было прямого психологического доступа к сознанию. А это, последнее, именно и имеет место у человека интуитивного типа.

Ощущающий тип представляет собой во всех отношениях противоположность интуитивному типу. Он базируется, так сказать, исключительно на элементе чувственного ощущения. Его психология ориентируется на влечении и ощущении. Поэтому он всецело зависит от реальных раздражений.

То обстоятельство, что Ницше особенно выделяет, с одной стороны, психологическую функцию интуиции, а с другой — психологическую функцию ощущения и влечения, могло бы быть показательным для его собственной, личной психологии. Его следовало бы признать интуитивным типом, но со склонностью в сторону интроверсии. В пользу первого говорит его преимущественно интуитивно-художественный способ творить, для которого особенно характерно разбираемое нами «Рождение трагедии», а ещё больше главное его произведение «Так говорит Заратустра». Для интровертно-интеллектуальной стороны его характера показательными являются его афористические сочинения, отличающиеся, несмотря на сильную окрашенность чувством, ярко выраженным критическим интеллектуализмом, в стиле французской интеллигенции XVIII века. О его принадлежности к интуитивному типу вообще говорит то обстоятельство, что ему недостаёт рационального ограничения и законченности. При таком положении вещей неудивительно, что он в первом своём сочинении бессознательно выдвигает на первый план факты своей личной психологии. Это соответствует интуитивной установке, воспринимающей все внешнее прежде всего через внутреннее, иногда даже в ущерб реальности. Благодаря такой установке он и приобрёл это глубокое понимание дионисийских свойств своего бессознательного. Однако грубая форма их, насколько нам известно, всплыла на поверхность его сознания лишь тогда, когда разразился его недуг, после того, как она уже раньше обнаруживала себя в его сочинениях в многочисленных эротических намёках. Поэтому чрезвычайно прискорбно с психологической точки зрения, что рукописи, найденные после его заболевания в Турине, — рукописи в этом отношении особенно показательные — были преданы уничтожению во имя морально-эстетического сострадания.




Дионисийский человек: lana_artifex — LiveJournal

«Душа, не стремись к вечной жизни, но постарайся исчерпать то, что возможно» (Пиндар. Пифийская песня Ш)

Образ жизни, следующий из этой цитаты — моё кредо уже много лет. Но только недавно всерьёз задумалась о том, каковы корни «дионисийского» подхода к жизни, отчего так тянет «пить жизнь полной чашей», порой топча все нормы морали. Я начинала исследования своей души издалека, и процесс оказался невероятно захватывающим!

Начинаю серию статей о Дионисе, дионисийском начале, культах и мистериях Диониса в Древней Греции, именах и лицах Бога, «тропах лабиринта» человеческой души… Это большая и очень непростая тема, нужно будет собрать фрагменты исследований и инсайтов психологов, учёных, мудрецов-мистиков, лично моих, уважаемых мною блогеров и друзей..Прошу по возможности помогать комментариями и критикой, или дополнять статьи: тема очень волнующая для меня, и, надеюсь, смогу на выходе «выдать» что-то новое и интересное. 

Все люди делятся на типы по степени их рациональности восприятия жизни и поведения в той или иной ситуации. Каждый из вас может привести из своей жизни примеры жесточайших рационалистов, прошивающих реальность лазером своего пронзительного интеллекта, и крайних интуитов, которые лелеют свое бессознательное на кушетках психоаналитиков (когда не заняты определением цвета своей ауры)).

В истории философии легко найти подходящую теоретическую конструкцию. Например, очень ярко генеалогию рационального и иррационального проследил в своей работе 1872 года великий «убийца Бога», представитель философии жизни, Фридрих Ницше. Он представил это как аполлонический и дионисийский тип сознания и культуры. 

Аполлон и Дионис — борьба противоположностей в человеке

Аполлоническое начало, в лице, соответственно, греческого бога Аполлона, символизирует порядок, ясность, свет, гармонию в человеке. 

Дионисийское начало — в лице бога Диониса — он же Вакх, он же Бахус — отвечает за глубинные, стихийные, первородные стороны человеческой души.

По мысли Ницше, функция этих двух богов, помимо всего прочего – избавлять от изначальной трагедии жизни, от страха смерти.

Аполлон – это спасительные игры разума, проявляющиеся в стройных теориях и художественных образах, позволяющие человеку канализировать свой страх смерти в творческую деятельность.
Дионис – избавляющее от страха смерти забвение в опьянении и слиянии с природой, проявляющееся в высвобождении всего стихийного, инстинктивного, чувственного в человеке, в исступлении животного, бессознательного и неподконтрольного разуму и культуре. Именно на такой результат были направлены знаменитые элевсинские мистерии в Древней Греции, прославлявшие культ Диониса определёнными обрядами и ритуалами. Сведения о них почти полностью утеряны в настоящее время; принято сводить мистерии к пьяной оргии и разврату, однако, как часто бывает, правда скрыта под слоем грязи: всё обстоит гораздо сложнее и интереснее…

Тема о так называемом «дионисийском начале» в человеке впервые прозвучала у Ницше в его «Рождении трагедии», и затем неоднократно повторялась в его различных трудах, что можно подытожить его же цитатой «Я служитель Диониса, и предпочёл бы быть сатиром, нежели святым». 

Зачем Ницше «убил» христианского Бога, и «воскресил» тень подзабытого в конце 19 в. греческого бога виноделия? Этот немецкий философ многое прозревал, но далеко не все были способны понять его, даже и сейчас не многие способны. Ницше воспевал жизнь во всех её проявлениях, в крайних её амплитудах, — от боли до экстаза. «Дионисийское начало» в человеке — это проживание, прохождение им множества жизненных сценариев (дорог в жизни-Лабиринте) —  самых разных, извилистых и непростых.

«Дионисийский человек», воспетый Ницше, «пил жизнь полной чашей», и достиг своего рода «просветления»; это тот жизненный сценарий, который изобразил Гомер в своей «Одиссее», и далее Гёте в «Фаусте»…но, обо всём по порядку.

Современным языком, вот что такое дионисийское начало в человеке: это жизнь по амплитуде синусоиды, когда «качает» от одного полюса к другому, а настоящие прозрения, духовные инсайты, мудрость приходят к человеку именно за счёт этих контрастов. Один человек, довольно далеко продвинувшийся по пути духовности, как-то сказал: «Все стремятся к мгновенному просветлению, не понимая, что существенного движения »вверх» (по «восходящему вектору») не может быть без прохождения  другой крайней точки — той, что внизу амплитуды». То есть, невозможно подняться, прежде не упав. Я тогда, несколько лет назад, не поняла эту фразу. Теперь же всё встаёт на свои места…

(Продолжение в следующем посте)

Аполлонизм и Дионисизм Ницше: значение и интерпретация

Аполлонизм и Дионисизм Ницше — одна из философий, в которых он представил серьезную концепцию двух сил, преобладающих в человеческом мире. Это Аполлонизм и Дионисизм. Они происходят от слова Аполлон и Дионис. Это имена богов, которым поклоняются греки, и эти два бога представляют два разных качества. Аполлон символизирует красоту, порядок, гармонию, любовь, прогресс, спокойствие, спокойствие и индивидуализм, а Дионис — уродство, беспорядок, ненависть, страсть, эмоции, опьянение и группу.

Фридрих Ницше (1844-1900)

Ницше изучает такую ​​противоположную особенность этих двух богов и выдвинул теорию о том, что есть качества, подобные Аполлону, и Дионису, которые можно найти повсюду в человеческом мире. Все качества Аполлона называются Аполлонизмом, а качества Диониса — Дионисием. Он также говорит, что такие противоречивые качества встречаются повсюду; это психологические силы, альтернативно доминирующие над индивидуальным разумом, культурой, искусством и художником.Ницше говорит, что человеческий разум — это иногда Аполлонизм, а иногда Дионисианизм, даже культура, является продуктом как Аполлонизма, так и Дионисизма.

Даже художник может быть искусством Аполлона или Диониса, потому что Аполлон и Дионис являются богами, спонсирующими искусство. Искусство Аполлонии пластично, а искусство Дионисия непластично. По мнению Ницше, наивное искусство непластично. По мнению Ницше, наивное искусство — это дуалистическая комбинация с балансом между аполлонизмом и дионизмом.Другими словами, то, что Ницше говорит, что баланс Аполлонизма и Дионисизма в искусстве делает его ярким примером лучшего искусства. Трагедии как примеры наивного искусства, так как в этих трагедиях существует дуалистический баланс между аполлонийскими и дионисийскими качествами. Такое примирение между качеством Аполлона и Диониса рождает не только лучшее искусство, но и лучшее развитие культуры.

Ницше также описывает, что Аполлон и Дионис также являются богами, связанными с личностью, толпой или толпой.Он говорит, что Аполлон является Богом индивидуума, потому что в нем преобладают такие качества Аполлона, как порядок, гармония, интеллект и т. Д. Но толпа, толпа или коллектив связаны с Дионисом. Дионисовые качества, такие как опьянение, страсть, хаос, беспорядок, связаны с коллективом. Как правило, когда человек один, он в коллективе, он становится страстным и опьяненным, как будто он выпил вино. Он теряет свою личность и, как обезумевший человек, ведет себя таинственно, поэтому Ницше называет, что в коллективе есть мистический опыт.Почему масса или коллектив ведут себя так загадочно, действительно удивительно, но Ницше говорит, что это из-за доминирования Диониса в коллективе. Поскольку коллектив или толпа связаны с Богом Дионисом, это так мистически опьянение.

Ницше также описывает сон и иллюзию и даже связывает их с аполлонизмом и дионисизмом. Что касается снов, он говорит о реальных сновидениях и мечтах. Дневные сновидения — это фантазия, но это мир совершенства или полноты.Даже в настоящие сновидения мы попадаем в мир фантазий, который также является идеальным миром. Мир реальности несовершенен. Ницше говорит, что греческие художники любили мечтать больше, чем реальность, и они утверждали, что в мире снов они могут получить видение богов и богини, которым они поклонялись.

Даже Бог Аполлон появился во сне и вдохновил их на создание искусства. Возможно, благодаря видению сновидения греческие художники смогли создать картину божеств, возможно, благодаря вдохновению божеств во сне.Они смогли создать лучшее искусство. Поэтому мечта не реальна, но для греческого художника она была лучше и реалистичнее реальности.

С другой стороны, иллюзия — это концепция человеческого существования. Ницше говорит, что человеческое существование — это иллюзия, поэтому оно похоже на сон, но, несмотря на то, что иллюзия, наша жизнь имеет смысл, потому что Ницше называет завесу майи. Другими словами, Ницше верит в платоническую концепцию человеческой жизни как иллюзию, и он приобретает смысл в ней благодаря майе.Он говорит, что если бы не было завесы майя, человеческий мир уже погиб бы. Что Ницше говорит, что из-за майя возможно, что есть порядок, гармония, красота любви и прогресса, которые являются качествами Аполлона? Но иногда завеса Майи разрывается так, что возникает страсть, безумие опьянения и разрушения, которые являются господством Дионисона.

Наконец, Ницше говорит о вероятном появлении Аполлона и Диониса. Он считает, что до греческой цивилизации существовала человеческая раса, называемая расой варваров.Варвары были очень дикими или дикими, главным образом в сексуальных действиях, их мир был похож на горшок ведьм с ядовитыми змеями. В сексуальности не было никакой морали. Это было похоже на секс животных, поскольку каждый мог заниматься сексом с кем угодно. Они также поклонялись дикому Богу, называемому сатир, наполовину человек и наполовину козел, как символ варварства. Некоторые из людей пришли в упадок, такой дикий варварский мир, что они перестали поклоняться Богу-сатиру. Они установили другой образ Бога на горе Олимп, где начали поклоняться Богу порядка красоты, интеллекта, прогресса и мира.Этот Бог стал известным Богом Аполлоном. С другой стороны, другие люди, которые поклонялись Богу-сатиру, стали известны как Бог Аполлон. С другой стороны, другие люди, которые поклонялись Богу-сатиру, также начали поклоняться образу другого Бога, также начали поклоняться образу другого Бога, в котором сатир, подобно отрицательным качествам, соединился. Они поклонялись Богу, который олицетворял уродство беспорядка, страсть, опьянение, насилие разрушения и т. Д. Бог стал известен как Бог Дионисий, поэтому для греческого народа Аполлон представлял высшее добро, а Дионисий представлял высшее зло.Обладая всеми положительными качествами, они обрели высочество Бога в Аполлоне, но в Дионисе они нашли высшее плохое, обладая отрицательными качествами. Но для Ницше примирение между таким хорошим и плохим необходимо для прогресса или для создания наивного искусства и культуры.

,

Будда Аполлонизм Дионисизм Ницше, образец эссе

1 страница, 259 слов

Будда, Фридрих Ницше и Платон в своих эссе описывают очень специфические взгляды на свои версии загробной жизни: «Путь к просветлению», «Аполлонизм и Дионисианизм» и «Аллегория пещеры» соответственно. Эти взгляды сильно различаются; однако, все они имеют некоторые общие черты, такие как умеренность и хорошее самочувствие. Ницше хотел бы создать баланс между двумя силами, Аполлонизмом и Дионисизмом, в котором интеллект и страсть работают вместе.Дионисизм относится к страсти и истерии, а аполлонизм относится к образованию и искусству.

В своем эссе Будде нет нужды в стороне Дионисия, он согласился бы с аполлонизмом, кроме искусства, так как оно касается чувственных аспектов жизни, которых не должно быть. Будда не согласится с Дионисизмом, так как он наставляет людей игнорировать чувственные вещи, страсть или пьянство. Баланс между двумя A и D не соответствует стандартам Будды, которые он четко описывает в своем эссе.1. «Правильные взгляды — избегание заблуждений 2.

Правильные цели — целенаправленные намерения достичь нирваны 3. Правильная речь — предпочитая правду 4. Правильное поведение — быть честным, правдивым, чистым в поведении 5. Правильная жизнь — избегать причинения вреда всем существам и, таким образом, предпочитать вегетарианскую диету 6. Самоконтроль — предпочитая дисциплинированное поведение 7. внимательность — осознанность и бдительность 8.

Правильная медитация — глубокое созерцание жизни и процесса мышления »(Будда, 570). Эти руководящие принципы определяют то, как буддисты живут повседневной жизнью.Будда даже выступает против чувственных, но популярных вещей, таких как искусство. Ницше считает, что нужно воспринимать все их окружение, такое как мир и сама жизнь, а Платон считает, что материальный мир — это иллюзия, которой мы являемся.

3 страницы, 1368 слов

Очерк Будды 3

Слово Будда означает «просветленный». Сегодня он используется как титул тому, кто дал нам больше религиозных убеждений, чем почти любой другой человек, который жил в этом мире. Однако ему не дали это имя при рождении; он должен был заработать это для себя, пережив долгие, тяжелые часы медитации и созерцания.Будда изменил образ жизни многих культур новыми, никогда ранее не задаваемыми …

,

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *